Демоверсия демократии
Состоявшиеся 2 декабря выборы в Госдуму пятого созыва впервые проходили исключительно по партийным спискам, однако усилиями Кремля и "Единой России" превратились в референдум о доверии Владимиру Путину. На первый взгляд такая подмена понятий выглядит беспрецедентной. Но это лишь очередной эпизод в давней борьбе властей за приспособление норм западной демократии к российским реалиям и российскому менталитету.
Один за всех
Хотя на момент сдачи этого номера "Власти" в печать результаты голосования еще не были известны, уже очевидно, что трансформация соревнования 11 партий в голосование за или против одного человека прошла весьма успешно. В течение двух месяцев – с того момента, как Владимир Путин на съезде "Единой России" согласился возглавить ее предвыборный список,– в умы российских избирателей усиленно внедрялась мысль о том, что 2 декабря их ждут не выборы депутатов федерального парламента, а референдум о доверии действующему президенту. И, соответственно, в бюллетенях россиянам надлежало разглядеть всего две графы – "за Путина" (то есть за "Единую Россию") и "против Путина" (за любую другую партию).
На первом этапе обработкой сограждан занимались единороссы, радикально переверставшие по такому случаю планы своей агиткампании. Посредством многочисленных публичных выступлений они неустанно разъясняли, что только голосование "за Путина" позволит действующему президенту остаться у руля страны и после весны 2008 года в качестве "национального лидера". Основной массе избирателей других объяснений и не требовалось: хотя слово "нацлидер" для них еще не так понятно, как, скажем, "царь" или "генсек", страшилки об уходе всенародно любимого президента звучали вполне доходчиво.
Особо же продвинутым была предложена детальная концепция, изложенная на сайте "Единой России" в статье партфункционера Абдул-Хакима Султыгова (см. "Власть" N44 за этот год). Он пояснил, что думские и президентские выборы 2007-2008 годов станут "двумя турами референдума о доверии курсу Путина", по итогам которого вся страна и руководящие ею чиновники присягнут на верность новому "национальному лидеру". А контролировать исполнение этой присяги Путин будет через "Единую Россию", которая, пользуясь своим думским большинством и конституционными полномочиями нижней палаты, при необходимости сможет наставить на путь истинный любых начальников, отклонившихся от линии партии.
Правда, к ноябрю обнаружилась и другая структура, жаждавшая взять на себя функции такого контролера. Волна митингов в поддержку президента, переименованных остряками в "путинги", прошла от Камчатки до Калининграда и завершилась 15 ноября учреждением всероссийского движения "За Путина". Его организаторы во главе с адвокатом Павлом Астаховым назвали движение "реальной могучей силой", способной "осуществлять общественный контроль за выбранными органами власти".
При этом общественники, разумеется, божились, что встали на защиту путинского курса по собственной инициативе. Хотя некоторые СМИ сообщали, что разнарядки по количественному и качественному составу широко освещавшихся гостелеканалами "путингов" спускались из администрации президента. Это даже навело отдельных наблюдателей на мысль о том, что борьба за право стать главной опорой нацлидера разгорелась и в самом Кремле – между кураторами единороссов и "запутинцев".
Тем не менее через неделю два этих потока все-таки слились в спорткомплексе "Лужники" на организованном "Единой Россией" форуме сторонников Путина, поклявшихся в верности президенту и услышавших в ответ, что "если будет победа в декабре, то она будет и в марте следующего года на выборах президента страны". Гостелеканалы, несколько раз показав эту речь главы государства в обрамлении комментариев участников форума ("2 декабря мы должны прийти и проголосовать за Путина!"), довершили формирование в умах россиян нового образа грядущих выборов. А постсоветская история России получила новый пример того, как власти адаптируют к сложным отечественным условиям нормы не слишком удобной для них западной демократии.
Конституционный симбиоз
Приспосабливать западные ценности к российским реалиям Кремль начал давно. Фактически этот процесс начался еще в декабре 1993-го с принятием новой Конституции, которая сама по себе уже была сильно "адаптированной". Ведь, выбирая между двумя наиболее популярными на Западе формами правления – президентской и парламентской,– разработчики Основного закона в итоге предпочли их "скрестить". Поэтому, с одной стороны, в России всенародно избранный президент является полноправным главой государства и определяет основные направления внутренней и внешней политики, как, например, в США и большинстве стран Южной Америки. С другой – правительство ответственно перед парламентом, а премьер назначается "с согласия Госдумы", что более свойственно странам парламентской демократии, где президент выполняет в основном церемониальные функции.
Авторы новой Конституции настаивали на том, что велосипеда не изобрели и что очень похожая система власти существует, к примеру, во Франции. Но большинство экспертов в области конституционного права сходятся во мнении, что французская система является скорее "полупрезидентской", хотя и представляет собой симбиоз президентской и парламентской. К тому же французская конституция 1958 года, как и российская 1993-го, принималась в условиях острой политической борьбы и разрабатывалась в интересах президента Шарля де Голля, решившего сконцентрировать власть в руках исполнительных органов. Чем, по-видимому, во многом и объяснялся интерес к этому опыту со стороны экспертов Кремля.
Адаптации к российским реалиям с отчетливой целью усиления президентской власти подверглись и некоторые другие ключевые нормы Основного закона. Так, порядок отрешения президента от должности был снабжен таким количеством оговорок и процедурных тонкостей, что довести этот процесс до конца не удалось даже оппозиционной Госдуме образца 1995-1999 годов. Труднореализуемо на практике и право депутатов выразить недоверие правительству, ведь у президента в такой ситуации есть выбор между отставкой назначенного им кабинета и роспуском Госдумы, и ответ на вопрос, кого он предпочтет – "своего" премьера или "чужих" депутатов, как правило, вполне очевиден. Хотя, к примеру, в той же Франции за последние 20 лет не раз возникали ситуации, когда левому президенту приходилось сосуществовать с правым премьером (или наоборот), опирающимся на поддержку парламентского большинства.
С принятием "адаптированной" Конституции творческое переосмысление демократических принципов не завершилось. Схожая доработка произошла и при пересаживании на нашу почву других завоеваний демократии, не регламентированных подробно в Основном законе. Причем отдельные нормы зачастую просто выдергивались из западных реалий без учета их логической взаимосвязи с другими положениями.
Скажем, во второй половине 90-х годов в России впервые в ее истории были введены всенародные выборы глав субъектов федерации по американскому образцу. Одновременно, как и в большинстве штатов США, были предусмотрены гарантии сменяемости власти в виде требования о возможности занимать эту должность не более двух сроков подряд. Но через несколько лет, когда выяснилось, что этот запрет угрожает карьере ряда авторитетных "политических тяжеловесов", была осуществлена нехитрая законодательная комбинация с "обнулением" сроков, в результате чего некоторые губернаторы получили право оставаться у власти по 15-20 лет подряд.
Другим примером такого рода стало принятие закона о местном самоуправлении. Сам закон отвечал лучшим западным традициям и полностью соответствовал Европейской хартии местного самоуправления. Однако реальных финансовых гарантий деятельности муниципальной власти, являющихся на Западе неотъемлемой частью законодательства о местном самоуправлении, российские депутаты не предусмотрели. Поэтому немалую часть своих обширных полномочий муниципальные органы реализовать до сих пор просто не в состоянии.
Вертикальная демократия
С приходом к власти Владимира Путина начался новый этап "адаптации демократии" – приспособление к меняющимся политическим реалиям самой ельцинской Конституции. Прямой правке она, правда, пока не подвергалась, но трактовка некоторых ее положений порой менялась на прямо противоположную. При этом в доказательство обоснованности многих изменений, направленных на укрепление вертикали власти, как и в 90-е годы, приводились примеры из политической практики западных стран.
Так, изгнание из Совета федерации губернаторов и спикеров региональных законодательных собраний Кремль объяснял тем, что их работа в верхней палате парламента нарушает базовый демократический принцип разделения властей. А некоторые президентские чиновники, комментируя новый порядок формирования СФ из делегированных регионами представителей, ссылались на опыт любимой президентом Путиным Германии, где представители земель в бундесрате (верхней палате парламента) назначаются и отзываются землями. Между тем в бундесрат входят не просто представители, а члены правительств земель, являющиеся как раз живым примером нарушения принципа разделения властей,– но этой детали кремлевские комментаторы предпочитали не замечать.
"Русификация" нормы о свободе собраний, митингов и шествий привела к тому, что уведомительный порядок проведения массовых акций как-то незаметно превратился в разрешительный. В закон "О собраниях, митингах, демонстрациях, шествиях и пикетированиях" был внесен пункт о том, что эти акции не должны проводиться, если с властями "не было согласовано изменение по их мотивированному предложению места и (или) времени проведения публичного мероприятия". Этот пункт стал эффективным оружием для борьбы, например, с "Маршами несогласных": получив заявку, мэрия "мотивированно" предлагает провести шествие где-нибудь на окраине города, оппозиционеры с этим не соглашаются и тут же "попадают под статью".
По той же схеме борьба за "укрепление многопартийности" обернулась "углублением малопартийности": после увеличения установленной в законе минимальной численности партий с 10 тыс. до 50 тыс. человек их количество сократилось почти с 40 до 16. А окончательно добить "лишних" партийцев должны выборы в Госдуму, которые впервые прошли исключительно по партспискам и при повышенном с 5 до 7% избирательном барьере. Правда, если с обоснованием перехода на пропорциональную систему у Кремля проблем не было, так как она действительно очень распространена в Европе (см. таблицу на стр. ??), то объяснить на западных примерах необходимость повышения проходного барьера, который в большинстве европейских стран составляет как раз 5%, было практически невозможно. Поэтому все ограничилось теми же разговорами о желании стимулировать мелкие партии к объединению и созданию крупных и сильных партий.
Наконец, ссылками на зарубежный опыт (наряду с соображениями борьбы с терроризмом) сопровождались отмена всенародных губернаторских выборов и переход к утверждению глав субъектов РФ региональными парламентами по представлению президента. Особенно часто упоминалась Индия – "крупнейшая демократическая страна мира". Правда, о том, что губернаторы индийских штатов имеют весьма ограниченные полномочия – в отличие от премьеров региональных правительств, опирающихся на парламентское большинство в законодательных собраниях штатов,– сторонники новой системы умалчивали.
Впрочем, в некоторых вопросах Россия предпочитала идти своим путем. Так, практику появления в первых партийных тройках "паровозов" – известных кандидатов, не собирающихся идти в парламент, но привлекающих дополнительные голоса избирателей,– можно считать чисто отечественным изобретением. Прежний Центризбирком во главе с Александром Вешняковым считал это "введением избирателей в заблуждение" и инициировал поправку, согласно которой при отказе кандидата из первой тройки от депутатского мандата он передавался другой партии. Но накануне нынешних выборов "Единая Россия" от этого пункта избавилась, а затем и вовсе довела персонификацию партийных выборов до высшей точки, сделав единоличным лидером своего списка главный "паровоз" страны.
Кстати, проведение под вывеской думских выборов "референдума за Путина" вполне соответствует и менталитету рядового россиянина. Пока еще не очень понятная для многих избирателей пропорциональная система, предполагающая соревнование партийных программ и идеологий, была элегантно подменена куда более привычным черно-белым выбором между "добром" и "злом". Кроме того, ожидавшаяся на этих "полувыборах" сокрушительная победа "нерушимого блока единороссов и беспартийных", видимо, позволит Кремлю приступить к приживлению на ветвях российской власти еще одной перспективной западной нормы. Ведь институт "национального лидера" в интерпретации единороссов – это практически монархия. Еще не абсолютная, где глава государства и царствует, и правит, но уже и не парламентская, при которой курс развития страны определяет не монарх, а глава правительства.
