Блогнот. Национальная идентичность не появляется из запрета
Сегодня проснулась с острой необходимостью написать свои мысли по поводу национальной идентичности. Видимо, нормальные люди начинают утро немного иначе, но раз уж так, поговорим, что это вообще за материя.
Для людей, умеющих только запрещать, она исчерпывается «духовными скрепами», «традиционными ценностями», правильными лозунгами и демонстративным возмущением всякий раз, когда кто-то выходит из строя. Но именно такая казённая, деревянная, административная трактовка и убила живое содержание этих слов. Их истаскали, затёрли, опошлили до состояния, при котором у образованного человека они вызывают уже не уважение, а рвотный рефлекс. Не потому, что сама традиция ему чужда и не нужна, а потому, что живое, сложное и глубокое превратили в инструмент давления, в дубинку, которой удобно размахивать, но невозможно что-либо построить.
Между тем национальная идентичность вообще не может жить в запретах. Она не возникает из указа, не внедряется через чиновничью лексику и не держится на морализаторстве, доведённом до истерики. Она складывается куда тоньше и медленнее: из языка, на котором человек учится думать; из интонации литературы, которая входит в слух и остаётся с ним на всю жизнь; из исторических образов, которые становятся не музейной пылью, а внутренней памятью; из представления о мере, о достоинстве, о норме, которое никто специально не навязывает, но которое каким-то образом передаётся. Это хрупкая вещь, её нельзя сымитировать или подменить агиткой. И когда начинают говорить чужими словами, дети это считывают мгновенно, даже если сами ещё не могут сформулировать, что именно им не так.
Разговор всё равно упирается в образование — но не в том смысле, что нужно срочно нарастить объём «правильных тем» и «полезных предметов». Всё происходит глубже и неприятнее. Школа всё меньше передаёт саму культурную ткань — язык, мысль, способность удерживать связный рассказ, видеть причинно-следственные связи, чувствовать, где смысл, а где пустота. Ребёнка вроде бы окружают правильными словами, правильными датами, правильными именами, но это не укладывается внутри, не становится частью него, а просто проходит мимо. Иногда оставляет раздражение, иногда скуку, иногда равнодушие — и это естественная реакция на фальшь, пусть даже аккуратно упакованную.
Когда в официальных документах, на вывесках, в заголовках статей грамматические ошибки перестают кого-либо смущать, это не случайность и не «мелочи жизни». Это уже состояние среды. Язык здесь перестаёт быть опорой, превращается в нечто вторичное, обслуживающее. Там, где не слышат фальши в слове, довольно быстро перестают её слышать и в мысли. А дальше всё начинает расползаться: исчезает точность, исчезает вкус, исчезает ощущение границы между содержанием и его имитацией. Люди, которым всё равно, как написано, с тем же равнодушием начинают относиться и к тому, что именно они говорят.
В школе это заметно каждому учителю. Дети не могут пересказать абзац из биографии Софьи Ковалевской или Дмитрия Менделеева, и дело не в том, что они не учили, большинство из них уже не владеют самим умением пересказывать как способом мышления. Не удерживают нить, не видят, что в тексте главное, а что второстепенное, не могут восстановить последовательность. Это уже не частная проблема предмета, а разрушение базового механизма, через который человек вообще входит в культуру — воспринимает, осмысляет, передаёт дальше. Если этот механизм не работает, никакие дополнительные «ценности» поверх него не лягут.
Для школьников изобретателем радио теперь является не Александр Степанович Попов, а Маркони, потому что так подсказала нейросеть, Юрий Гагарин оказывается не фигурой исторического масштаба, а фрагментом интернет-мема. И дело не в том, что они «не знают правильный ответ», а в том, что исчезает сама иерархия значимости. Историческое событие, культурное достижение и случайная шутка начинают существовать в одном уровне, без веса, без глубины.
О какой национальной идентичности можно всерьёз говорить в такой ситуации — не очень понятно. Причём это уже не абстрактный процесс, а вполне конкретная управленческая логика, за которую кто-то отвечает. Одной рукой чиновники усердно и последовательно размывают условия, в которых вообще возможно формирование идентичности: обесценивают образование, снижают требования к языку, подменяют содержание бесконечной отчётностью и имитацией деятельности. Другой рукой производят её внешнюю, удобную версию: аккуратную, громкую, полностью контролируемую и при этом пустую. Получается довольно циничная конструкция: корни подрезаны, а сверху наспех собран каркас, который выдают за живое дерево.
Национальная идентичность не появляется из запрета. Она вырастает из внутренней формы жизни — из школы, где учат не повторять формулы, а понимать; из среды, где безграмотности стыдятся, а не признают нормой; из культуры, где Ковалевская, Менделеев и Гагарин существуют не как элементы оформления, а как реальные точки опоры. Пока этого нет, все разговоры о «скрепах» остаются тем, чем и являются — бутафорией, которая прикрывает пустоту, но не может её заполнить.
